В истории искусства существует забавная ирония: гиганты ХХ века — Пикассо, Сезанн, Модильяни и Поллок — свято верили, что творят с нуля, ломая устои. Они кричали о свободе, выкручивали руки натурщицам и разбивали форму в дребезги. Но если копнуть глубже, оказывается, что этот революционный запал им подарил... мертвый грек, живший в Испании XVI века.
Живопись Эль Греко был не только предвосхитило зарождение барокко и экспрессионизма, настоящим «дротиком», пущенным в будущее. Только вот беда — он пролетел мимо цели целых триста лет.
Современники не поняли его. Удлиненные, почти «извращенные» тела его святых казались болезненными, а цветовая палитра — ядовитой и неестественной. В эпоху Ренессанса, где царила гармония, его мазки выглядели как нервный срыв. Его не приняли, осмеяли и благополучно забыли как еретика.
Но модернисты, увлеченные поиском «первобытного» и «неправильного», случайно наткнулись на его работы и ахнули. Пикассо подсмотрел у него принцип деформации плоти. Модильяни довел до абсолюта его фирменные вытянутые шеи. Поллок уловил ту самую динамику, где мазок становится действием, а форма растворяется в свете. Даже структурный Сезанн нашел в композициях Эль Греко то самое нарушение перспективы, которое породит кубизм.
Выходит, авангардисты изобрели не велосипед, а лишь отыскали инструкцию к нему в пыльном музее. Они сделали великое открытие, но открыли они именно то, что уже было создано.
Эль Греко — это не предшественник, это соавтор современности.
Искусство иногда очень медленно доходит до собственных гениев.
